Моя бабка всю жизнь чистила картошку так, что через шелуху читать было можно

Вот вам и вся война. Хотя, конечно, далеко не вся. Есть такая статистика – из ста человек 1924 года рождения к концу 40-х годов в живых оставалось трое. Трое! Но становясь старше, я всё чаще думаю не только о них, но и о людях 1904 года рождения. Об отцах и матерях этого военного поколения.

Нет, наверное, горя горше, чем пережить своих детей. Ровесникам двадцатого века выпало этого на долю с лихвой.

Ведь жизнь была совершенно такая же, как и сейчас. Горел электрический свет, ездили троллейбусы, шли в школу дети. Они даже учились почти по тем же учебникам, что и мы, эти десятиклассники сорок первого года.

Читали те же книги, играли в те же игры. Их отцы и матери так же не чаяли в них души. Как и мы сейчас в наших детях.

Когда я представляю себя на месте этих родителей военной поры, у меня просто ноги подкашиваются от ужаса. Что они ощущали, провожая на фронт эти свои теплые комочки, которые только что смотрели ясными глазами на них снизу вверх, держась за руку? Что такое эти восемнадцать лет? Эти цыплячьи шеи, эти мальчишеские неокрепшие души, дурачки эти чудесные, неосторожные, не знающие ни жизни ни людей… И куда же его сейчас увезут?! Потом он и она возвращались с вокзала.

Пытались в этот день спокойно говорить о посторонних вещах. Как-то жили дальше. А потом похоронки… В пятую квартиру, седьмую, одиннадцатую, девятую… И ты видишь, как всякий раз замирает от ужаса твоя жена при виде почтальона, и знаешь, что не сможешь защитить её, не сможешь от страшного того горя. А потом всё-таки приползает оно жёлтым клочком бумаги. Где-то там в ржевских лесах, в грязище, месяц тому назад, кричал твой мальчик, разорванный железом, слово «мама»… И всё бы ты отдал, чтобы тебя там убили, а не его.

И остаются вещи, фотографии на стене. Почернеет от горя жена. И ты словно виноват перед ней виной, страшной – это же ваш мир, мальчики…

Вояки мы, да… Ночью слышишь детский голос сына. Кажется, вот протопает он сейчас ножонками по стылой зимней комнате и залезет со смехом к маме и папе под одеяло. Но его нет и никогда не будет. Остаются только воспоминания. Смешные его детские словечки, ветрянка, первый букет маме, девчонки, книги, успехи, которым ты радовался гораздо больше своих. Сначала вспышка радости от этого узнавания прошлого, потом сразу боль. И так навсегда. Великое это чудо — жизнь, лирики и физики, совершеннейшая архитектура мозга, море, вёсны – и вот во всё это они железом.

Вернувшись в Ленинград в 1946 году, Евгений Шварц написал в своём дневнике, что город был просто отравлен горем. И все люди, приезжавшего в него, покрывались нарывами – так велико и физически ощутимо оно было.

Война — гадина.

А ребяткам, отразившим нашествие, светлая память…

автор: Юрий Суходольский

Оцените статью
WomanTea
Моя бабка всю жизнь чистила картошку так, что через шелуху читать было можно
Галкин ответил Собчак, обвинившей россиян в невежестве
Adblock
detector